(...)
Неожиданно сильное для Шотландии солнце раскалило хогсмидский перрон, и даже относительная близость Чёрного озера не остужала воздух, а лишь делала его мокрым и душным. К счастью, от этой напасти Масахиро Сиратори заклинание знал, чем и поспешил воспользоваться – как и иные ведьмы и волшебники вышедшие из поезда следом.

Дожидаясь своих спутников, молодой волшебник запустил руку в карман, где у него всегда лежала пачка всевкусных конфет Берти Боттс. Другая рука извлекла из кармана гильотину для сигар. Чик! И одна конфетка разделилась на две половины. "Арбуз", – разочарованно отметил про себя Масахиро, отправив в рот половинку конфеты. Арбузов было у него много, так что вторая часть сладости последовала за первой.

Следующая конфетка, лавандово-зелёно-белых цветов выглядела более многообещающей: чик! Глаза волшебника расширились от удивления и восторга. Ясеневая палочка измазанная в соплях тролля! Такого ему ещё не попадалось, хотя одна четверокурсница с Гриффиндора, с которой он поддерживал переписку, утверждала, что имеет такую конфету в своей коллекции. До сегодняшнего дня Масахиро ей не верил.
(...)

...ему всегда говорили, что приличному человеку в местах захоронения после заката делать нечего. И приличные люди, собственно, это правило неукоснительно соблюдали - то ли из уважения к усопшим, то ли банально из-за отсутствия бытовой необходимости. Но Юншэня приличным мог назвать разве что кто-нибудь из родни, да и то скорее с робкой надеждой на то, что слова вдруг станут материальными, а потому он с детских лет усвоил: дело совсем не в том, что на кладбище нечего делать. Просто обычно там шляются разве что некроманты да малолетние идиоты с ветром в голове. А еще всякие гнилые мертвяки, вернувшиеся к жизни голодные цзянши да неупокоенные духи чьих-нибудь крайне оскорбленных предков. И если неупокоенных предков в Британии хватает (причем оскорбляются они, кажется, по любому поводу), то прыгучих покойников-цзянши в этой земле не водится вовсе. Именно поэтому он не видит в своем поведении ничего плохого, когда под конец периода цветения в очередной раз собирается на одно из окраинных кладбищ за сырьем для полынной настойки. А что: место тихое, безлюдное, из всех наблюдателей остается лишь сторож-алкоголик, который к этому времени уже давно, налакавшись, спит где-то в своей лачуге. Спит себе и спит, пусть бы и помер там - как раз не нужно было бы далеко тащить до могилы. А с другой стороны - с чьего еще попустительства он сможет бродить меж старых надгробий?
 - Эй, не смотри на меня так! - говорит он жирному пасюку, провожающему его до границ грязного, пропахшего нищетой жилого квартала. - Не помню ни одного местного закона, который бы запрещал сбор целебных трав.
Но крыса остается молчаливо-укоризненной, даже когда Шэнь замахивается на собеседника старой метлой. Не то чтобы он испытывал непреодолимую тягу к этому нелепому, варварскому виду транспорта, но разве приходится выбирать? В нынешних условиях и метла кажется благословением; сказать бы спасибо, что не приходится тащиться пешком, да вот только кому? Концепция божественности в принципе вызывает некоторые вопросы, а на чужбине и подавно. Если бы боги действительно существовали - разве они бы позволили господину из семьи Ло так запросто беседовать с крысами в трущобах?
Смехота, да и только. К мертвякам всех этих богов, старых и новых.
 - Я потушу тебя с подливкой и не буду ни о чем жалеть. Чеснок и красный перец творят чудеса, поверь, - бросает он перед тем, как подняться в воздух. Крыса насмешливо шевелит усами и скрывается в щели между старыми ящиками, будто бы говоря: посмотри на себя, оборванец подзаборный, ну откуда у тебя возьмется перец?..
Временами он готов сожрать пробегающих мимо крыс даже без специй. Даже сырыми. В этом, пожалуй, и кроется главный ответ на вопрос, для чего вообще нужно куда-то тащиться посреди ночи: деньги. Краеугольный камень бытия. Старуха, сдающая ему комнату, и так норовит заломить сумасшедшую цену за каждый проссанный кошками дюйм щелястого пола, а на позапрошлой неделе господин Гринграсс все-таки вычел из его зарплаты разлетевшуюся в стеклянное крошево бутылку огневиски. А она сама разбилась! Не об чью-то же голову, в самом деле.  Ну и... жизнь без имени и документов так или иначе предполагает некоторые финансовые трудности. Где-то между легким дискомфортом и переходом далеко за черту бедности. Звучит дерьмово, да и ощущается примерно так же.
Начинается все довольно неплохо. Даже, можно сказать, удачно. По-первых, ни сторож, ни местная нечисть не обращает внимания на едва заметный огонек Световых чар. Во-вторых, пусть грубые ботинки местного пошива выглядят отвратительно, но хотя бы не позволяют увязнуть в грязи. Во-третьих, в октябре уже холодает, но мясистым травяным стеблям это, кажется, совсем не вредит. Так что через два часа работы в корзине набирается приличная такая охапка, и для этого даже не приходится уходить на другой конец кладбища. Помахивая небольшим изогнутым ножом, зажатым в той же руке, что и палочка, он уже понемногу пробирается к выходу, но цепляется краем поношенной зеленой мантии за растущий возле очередного надгробия куст. Подергав за ткань несколько раз, Юншэнь шепотом клянет всю растительность этого кладбища кроме пригодной для его ремесла, затем ставит корзину на землю, убирает завернутый в тряпицу нож, нагибается... И слышит едва уловимый шорох. Что странно, ведь ветра этой ночью нет.
 - Impedimenta! - он реагирует на опасность привычным гладким движением палочки, отправляя заклинание куда-то в сторону источника звука. Обычно десятка секунд сглаза хватает для того, чтобы сориентироваться и оценить ситуацию. Но противник оказывается проворнее, так что в следующий момент палочку вырывает из рук, а сам он с досадой обнаруживает, что не может пошевелиться из-за возникших из ниоткуда веревок. Ну надо же.
Итак, что он имеет? Противника, который явно видит в темноте (в отличие от него самого; не надо было ограничиваться одними лишь Световыми чарами, какой же он все-таки идиот). Попал в цель его сглаз или нет - неизвестно. Для самозащиты ему остался только нож, вот только дотянуться до него из-за веревок проблематично. Да и как использовать-то? Впрочем, можно хотя бы попытаться.Голос, который произносил заклинания, определенно был женским. Молодым. Без акцента. А само сочетание заклинаний выглядит как попытка... его... обезвредить? Значит, по мнению нападающей он представляет опасность, но явно не такую, чтобы его убивать. Или же он нужен живым. Неужели братец привет передает?
 - Да что же это такое делается, - монотонно затягивает он, раскачиваясь, как в припадке (хотя на самом деле прячет за этим попытки потянуть время, извернуться и все-таки достать нож), - людей посреди ночи хватают, а я ведь совсем-совсем ничего не сделал. Ничегошеньки! Так и прихлопнут ненароком, даже не сказав, за что... неужели совесть позволит...
Образ бедного дурачка Юншэнь искренне любит. Во-первых, люди в него охотно верят; во-вторых, подобные спектакли обычно вызывают у людей брезгливость, смутную тревогу и желание поскорее оставить юродивого в покое. Так что он продолжает бормотать, постепенно переходя на бессвязные всхлипы - достаточно тихие, чтобы почти наверняка не разбудить сторожа, но и достаточно громкие, чтобы вселить уверенность в то, что это в принципе возможно....а потом вдруг замолкает. Внезапно, будто бы не было только что всего этого цирка. И, вспоминая, где мог слышать похожий голос, уже с обычными интонациями осторожно интересуется:
 - Госпожа... Макнейр? - Артемида периодически бывает в пабе, а еще пару раз захаживала лично к нему за "индивидуальными заказами". Несомненно, близкими их отношения назвать нельзя, а вот благожелательно-деловыми - вполне. С чего бы ей вдруг понадобилось его разоружать и связывать? - Госпожа Макнейр, осмелюсь поинтересоваться, а какого гуя тут происходит?

Алан с Блошиного Конца привлек внимание Тириона, когда он видел его на улице Медников, что севернее Речных ворот. Тот виртуозно дрался с мальчишками и вышел победителем, несмотря, что силы были один к трем. Бросив мелкую монету победителю в качестве награды, Тирион поинтересовался его именем и где он живет.
Недели две спустя Ланистер вспомнил о ловком парнишке и, взяв с собой слуг Моррека и Ханнаса, отправился в трущобы. О, он так и видел презрительное выражение лица Серсери когда та об этом узнает. Да только ради этого Тирион был готов на это небольшое приключение.
Улицы Блошиного Дна представляли себе замысловатый лабиринт, заполненный тем, кому мало повезло в этой жизни. Все отбросы общества находили здесь приют. Но ведь даже среди отбросов можно найти жемчужное зерно. Почему бы и не попытаться?
Отец Алана был красильщиком и держал даже свою лавку, что делало парня своего рода элитой в том районе. Но выдержать смрадный запах мастерской красильни не было по силам карлика. Или, скажем так: не стоило себя утруждать терпением. Не тот случай.
Зато тут была сносная харчевня с неплохим винным погребком. Тириону не надо было представляться, чтобы получить в харчевне самый чистый стол и обещание лучшего вина и свежей рыбы, зажаренной на углях.
— Ваша милость, эта такая честь, — лепетал хозяин харчевни, а Тирион делал страдальческий вид и молил Семерых богов чтобы тот заткнулся и убрался на кухню.
Ханнас должен был найти и привести Алана, а Моррек остался с Тирионом.
— Если я отведаю местной похлебки, я не умру в мучениях через пару часов?
Вопрос был адресован уже слуге, когда Ланистер расположился за столом около небольшого окна подальше от входа.
— Судя по запаху из кухни, она должна быть съедобна, — осторожно ответил Моррек, потягивая носом.
— Вот на тебе мы и проверим, — заключил карлик, весело заерзав на лавке.
— Хозяин! Похлебки! Да поживее!
Служанка, принесла похлебку быстрее, чем хозяин нашел вино и приличную рыбу. По местным меркам ее можно было назвать даже красавицей. Она была уже стара для борделя, скорее всего ей исполнилось не меньше тридцати лет, но седины в ее волосах было немного, а покрасневшие руки еще не изуродованы тяжелой работой. Да и зубы когда та улыбалась были все на месте.
Огромная миска варева представляла собой нечто, где при рассмотрении можно было увидеть куски моркови, репы, ошметки лука и зерна ячменя без всякого намека на мясо.
— Зато не придется гадать, кем было мясо с вечера: собакой, голубем или человеком, — потер ручонки Тирион когда закончил размешивать похлебку. Пробовать ее не хотелось, было достаточно того что он увидел.
— Ешь, я угощаю, — подвинул он миску в сторону Моррека.
Хлопнула дверь, и раздался громкий смех. Тирион обернулся, чтобы посмотреть, не вернулся ли это Ханнас с Аланом.  Нет, вошли мужчины, державшие в руках клетки с петухами.
— Это еда? – спросил Тирион хозяина, который принес кувшин с вином и стакан.
— Нет, милорд, это мы устраиваем петушиные бои, — признался, словно нехотя, хозяин харчевни.
— Ого! И можно делать ставки? – азартно оживился Ланистер, подмигивая светлым глазом.
— Как вашей милости будет угодно, — с облегчением, на одном выдохе, ответил хозяин, неуклюже кланяясь высокому гостю. 

Лучший способ заставить человека не находить себе места от волнения это сказать всего два слова "не волнуйтесь". Она готова была выслушать и ту и другую версию и даже обе.

Фортескью оказался прекрасным рассказчиком, его голосом можно было заслушаться. Слова Моргана одно за другим, как кусочки смальты, складывались в фантастическую и красочную мозаику. Перед глазами Гилфорд оживали моменты прошлого, которые она бы никогда не узнала, не окажись сегодня здесь. У Клэр было живое воображение, а рассказ Фортескью был настолько красочный и подробный, что создавалось ощущение присутствия в каждом моменте: и когда ее семья приняла хранить портрет, и когда решили, что их покойная родственница достойна всеобщего любования. Слышала как падают бомбы, чувствовала запах гари и даже видела облачки пепла, по которому ходили люди, разбирающие завал. Была благодарна до слез тому простому человеку, который никогда и не слышал о художнике Модильяни. А потом она любовалась цветами в оранжерее, меняющимися в ней от сезона к сезону, ощущала тонкий аромат соцветий. Наверное, ей больше нравились весенние гиацинты, радующие своими задорными кудрявыми головками разных оттенков, чем степенные розы или лилии. И понимала боль утраты когда умерла жена, цветочника и вовсе не винила его в том, что ее портрет стал нему неприятен.

Какую интересную жизнь прошел этот портрет за десятилетия, сколько тихой радости принес он своим владельцам. Наверное, в этом и заключался великий талант художника - создать образ, проникающий в душу, вызывающий желание иметь его в доме не из-за стоимости или престижа, а только потому, что он звучит в унисон с твоей душой.

- Вы сказали, что тут могут принести любой напиток? - голос Клэр дрожал, а по лицу скатывались непрошенные слезы. Наверное, надо было еще раньше достать из сумочки пачку бумажных платков и промокнуть их. Только за все время рассказа для нее время исчезло. Она была там, глядя на мир глазами своего портрета.

- Коньяк и стакан воды.

Ее мать была бы в ужасе. Леди не пьют коньяк. И тем более не заявляют об этом мужчине. Ах, мама, мама, неужели ты только после смерти стала испытывать сентиментальные чувства, храня этот портрет дочери, с которой при жизни едва обменивалась письмами. Или это была новая семья Стюарта? Колкая ревность царапнула ее по сердцу, пока разум не напомнил, что ее муж не обязан был оставаться вдовцом всю оставшуюся жизнь. Интересно, были ли у него дети? За годы их брака им так и не удалось стать родителями.

- Я просто не могу прийти в себя от услышанного. И не потому что мне чего-то жаль. Нет. Это прекрасно. Просто прекрасно все что пережила эта картина. Конечно, я не собираюсь падать в обморок, но мне нужно сесть. И напиться так, чтобы я не пыталась фантазировать как я могла бы прожить те годы.

За те несколько месяцев, проведенных в этом мире, она уже понимала, что нельзя постоянно оглядываться назад. Нельзя, иначе сойдешь с ума. Порой бывало сложно, особенно после того как снилось что-то давно знакомое, будь то люди, вещи или улицы.

- Это просто невероятный сюрприз! И даже больше. Я даже и забыла об этой картине. А тут! - Клэр развела руками и подошла ближе к картине. Посмотрела в свои нарисованные глаза и с улыбкой сквозь слезы сказала: - Ну, здравствуй.

Личный дневник Эвелин Гамп, запись от 18 августа 1998 года:
«Сегодня мой двадцать второй день рождения. Отец подарил мне новое перо для протоколов Визенгамота. Символично».

Мать бы нахмурилась, увидев, как я отмечаю этот день — в кабинете, за кипами документов по делу о контрабанде драконьих яиц. Но матери нет. А отец... Ульрик Гамп не верит в сантименты. «Подарки должны быть полезными», — сказал он, вручая мне изящный серебряный инструмент. И был прав.
Адриано прислал письмо. Вежливое, пустое. Спросил, не хочу ли я навестить близнецов. «Они скучают». Ложь. Они даже не помнят, как я выгляжу. Но итальянские родственники настаивают — «материнский долг» важнее «магической карьеры». Как будто я хочу выбирать между залом Совета и детской с погремушками. 
Сегодняшний митинг — фарс, но необходимый. Я это знаю. Лейла это знает. весь совет это знает. Но, пока народ жует бесплатные пирожные и глазеет на певцов, мы проталкиваем через Визенгамот поправки к «Закону о магическом нейтралитете». Отец был бы доволен. 
Заметила в толпе пару знакомых лиц из «Общества Свободного Волшебника». Пусть говорят. Чем громче они кричат здесь — тем тише будут в камерах Азкабана.
Интересно, сколько из этих „энтузиастов“ знают, за что голосуют?
Маркус из Отдела магических игр пьяно орал министерские лозунги, пока я проходила мимо. Вчера он жаловался мне на эти реформы. Люди — как пешки. Главное — вовремя подбросить им немного золота и зрелищ. 
Жаль, нельзя вычерпать море глупости, как выпаривают яд из зелья. Придется плавать в нем, как все.

«P.S. Кавалли снова пишет. На этот раз — о «семейном ужине». Отвечу через неделю. Или через месяц. Или никогда».

увы, пока нет под рукой примера