Весь месяц новости полыхали сводками событий так же ярко, как и огонь, который появлялся в разных местах Бостона. Первое возгорание произошло в начале месяца. Сильный пожар охватил торговый центр, но спасатели успели вовремя. Полиция не нашла следов намеренного поджога, однако, здание выгорело полностью.
Второй пожар случился через неделю, на календаре была злосчастная пятница. 13 число. Этот пожар охватил кризисный центр. Трое погибли. На том пожаре был уже Лука, который был на дежурстве. И уже тогда, вскользь у него закралось подозрение о том, что это могло бы быть связанно. И он даже пошел с этим к начальству с попыткой инициировать расследование. Назвали ли его идиотом с параноидальными мыслями? Нет. Но очень четко намекнули на это.
Уже через неделю случился третий пожар. Мужчина утром стоял в банке, как вдруг системы заверещали как не в себя. Помещение быстро охватилось густым дымом, а Трапани пришлось полагаться на свои чувства, чтобы помочь выйти тем, кто не мог этого сделать. И в этот раз Трапани видел все. Он видел силуэт, который быстро удалялся от полицейского в попытке сбежать и нет, это был ничерта не мирный житель! Силуэт стремительно уходил вглубь здания, а не наоборот. Трапани бежал следом, но не настиг его. На полу лежала только зажигалка.
— Figghi buttana. — Тихо прорычал мужчина на итальянском, вытаскивая из служебной куртки припасенный пакет для улик. Аккуратно поддев зажигалку, мужчина упаковал ее и проверив банк еще раз, убедившись, что там никого нет, выбежал на улицу. Там уже стояли машины скорой, копы и пожарные.
— Трапани!— Окликнул мужчину один из полицейских.
— Пожар вспыхнул слева, сверху, начиная с кабинета управляющего. Я видел поджигателя, кажется. Точнее силуэт и он оборонил это!— Лука победоносно помахал пакетом перед носом коллеги. Это полностью доказывало правоту Луки и теперь он абсолютно точно мог войти в кабинет, что называется, «с ноги» и получить все полномочия для расследования.

Дождавшись завершение всех необходимых процедур, мужчина сел в свою машину и только там детально рассмотрел улику. С каждой секундой он сжимал челюсти все сильнее и сильнее. Мышцы на лице начало сводить. Он водил пальцем по красивой резьбе. На зажигалке была долина на Сицилии, с того самого табачного завода, который Лука накрыл в 25 лет. Тогда этот бизнес полностью перешел под владение семьи Торризи.
— Бернардо?— Это была первая и, пожалуй, единственная мысль. Он слишком давно не видел своего создателя, который пропал буквально через день после того как очнулся Лука. С другой стороны, зачем Торризи было поджигать что-либо, если он прекрасно мог найти Луку сам?
Вопросов становилось все больше и больше.
Из задумчивости Луку вырвал сигнал других машин копов, которые уже разъезжались по своим местам. В этот раз, к счастью, обошлось без жертв.
Сам же Лука поехал в участок.
Последующие дни были относительно тихими. Все-таки дело открыли и теперь Трапани буквально жил на работе, выискивая след, чтобы предотвратить весь этот кошмар. На зажигалке не оказалось никаких следов. Поджигатель предусмотрительно орудовал в перчатках и залег на дно после того как понял, что его видел Лука.

Дни превратились в недели. Спустя две недели после тех пожаров, Трапани стоял в сгоревшем торговом центре. Самом первом. Вокруг было темно и тихо. Аккуратно миновав желтую оградительную ленту, мужчина стал пробираться через завалы. Все сгорело до тла и вряд ли здесь можно было что-то найти. Кроме источника возгорания, конечно же. Пожар начался с щитка. Как предусмотрительно. Все подумают на замыкание в цепи электропитания. Но не Трапани. Теперь он знал, что и это тоже было намеренное преступление. Нос уловил едва уловимый но до безумия знакомый запах. Ладан и...апельсин. Это был не Бернардо.
Рука невольно коснулась сгоревшего щитка и в эту же секунду Трапани словно сковало. Он не мог пошевелиться. Глаза застелила мутная пелена. Картинки проносились мимо сознания на дикой скорости: Сицилия, вулкан, горящий вулкан, крики людей, свадьба с Валентиной под запах ладана и апельсина с его рощи. В следующий миг Трапани отскакивает от щитка, но спотыкается и падает на сгоревшие плиты.
— Minchia — Он встал. Это были странные чувства, которые мужчина никогда не испытывал. Если быть честным, он в моменте забывал о том, что теперь владеет способностями. Он настолько их не развивал, что вполне мог пропустить что-то новое в себе. Но одно он понял точно: этот запах он помнит с детства. Человек с этим запахом тогда обнаружил его близ рыболовной фермы Массаро. Человек с этим запахом знал все темные стороны Луки и всех его демонов. Рядом с этим человеком, Лука приносил клятву верности своей жене.
— О нет... — Выдохнул мужчина, складывая пазлы. Это не мог быть он. Он же слишком свят для такого! Лука абсолютно отмел эту мысль. Человек, на которого он подумал, был давно мертв,а если бы он был существом, то Бернардо это знал бы. От него ничего не утаилось бы.
Раздался звонок. Новый пожар. На этот раз в ресторанчике в центре города.
Лука приехал туда очень быстро. Пожар во всю полыхал в двухэтажном здании, пожарные эвакуировали людей. Луке оставалось лишь наблюдать, так как пожарные сразу прокричали о том, что из здания валит черный токсичный дым. Находится там без маски было бы убийством. Нет, Луку этим не убить, но выглядело бы все слишком подозрительно.
Спасатели вытаскивали людей. Вытащили и одного серьезно раненого ребенка. 15 лет. Совсем мальчишка. Он ничего не понимал и разум был окутан паникой. Врачи не справлялись.
— СЭР! Помогите — Лука обернулся. К нему бежала молоденькая девушка, которая уже была без сил. Мальчишке нужно было зажимать рану, чтобы врач смогла провести необходимые процедуры по реанимации. Парнишка лежал на земле и жадно заглатывал воздух, пытаясь что-то сказать, но все это превращалось в мычание. Трапани видел, как постепенно его руки и голубые рукава рубашки окрашиваются в красный. Запах крови бил в нос и не смотря на то, что он не был голоден (святое правило: перед дежурством всегда пить кровь во избежание голода), мир в глазах начинал плыть. Он держал сильно, держал крепко и не сразу услышал, как медик снова его окликает.
Только через минуту, Трапани перевел взгляд на лицо парня и встретился со стеклянными мертвыми глазами. Он был мертв. Раны оказались слишком тяжелы. К такому будет готов разве что человек или существо, без сердца и души. Даже в мертвом Трапани этого было с лихвой. Его глаза расширились, он медленно разжал руки, продолжая смотреть в мертвые глаза. Это было ужасно. Смерть это всегда ужасно. Но когда это ребенок на твоих руках— особенно.

Непривычная, пронзительная нота печали против воли пронзила фон Бьерна тонкой иглой сквозь сердце, вдруг превратилась в рыболовный крючок и зацепилась остро и больно за правый желудочек. Не его эмоция, но он ей против своего желания отозвался. Стало вдруг стыдно уже за себя — насколько жесток и жесток он стал, что его может пробрать лишь такого рода откровение, до ломоты в скулах искреннее?

Одмунд потянулся вперед неожиданно резко и накрыл талисман ладонью и, словно по-мальчишески боялся, что за него сейчас завяжется маленькая драка, подтянул к себе поближе.

Грустная правда была в том, что он действительно отпустил её в ту ночь. Вернул в Виллу, будто швырнул шипящего котенка, которому наступили над хвост, обратно под ноги и сказал: царапайся, сколько влезет, теперь ты можешь. В колко-неприятном приступе пришедшего в ответ на исповедь Фредерики сожаления об этом решении Одмунд крепче закрыл этой эпизод с собственной памяти, словно тот мог вдруг взять и сбежать. И намеренно скрыл от себя ту правду, которую искала девушка — кто же все-таки стал отцом её будущего чада? Пусть, решил он, эта тайна останется погребенной. А на крышке ее гроба глава корпуса нарисует другую картину. Он ее уже почти придумал.

— Все еще придет, — пообещал Одмунд глупо, сам в такую ложь не веря. Ему слишком редко встречалось то, о чем девушка мечтала в своей так и не ушедшей в небытие незапятнанности. Единство взглядов, поддержка. Любовь. И даже когда фон Бьерн вдруг натыкался в чужих умах на что-то светлое, стоило копнуть чуть глубже, и все разваливалось на неприглядные составляющие — жажду выгоды, удовлетворение эго, похоть. С этой изнанкой можно было только смириться.

Одмунд медленно вернул талисман на место, сложил руки, как раньше, домиком, принял прежнюю позу. Что-то сделал, никому не видимое, и туго сплетенная история последних минут развязалась, опала. Исчезла для всех, кроме него.

— Мне нужна помощь в деликатном деле. — сказала Фредерика Готте. В её глазах совсем не осталось следа надтреснутой грусти, лоб разгладился, а разум наполнился пугливой решимостью.

— ...видит Бог, иногда неведение бывает не просто так. — сказал Одмунд, и написал новую историю.

Перед внутренним взором вставали стены Виллы Нера, сложенные из крупного, ровно обтесанного песчаника, а под ногами хрустел гравий дорожки. Окна дома золотились светом. Где-то играла, заливаясь, мандолина, а из приоткрытой входной двери (боковой, что не для каждого), охраняемой двумя из кайзерской стражи, дышало влажной, потной духотой с примесью дыма и кастильского сандалового масла.

  Дверь открылась сама, с силой и настежь, и с веселым смехом оттуда выскочила девушка в одежде корпуса, сейчас совсем не такой по-армейски аккуратной, а задорно безалаберной. Она врезалась в грудь Одмунда, явно на миг опешила. Повязка упала с фиалковых глаз, широко распахнутых. Это длилось секунду, и миг спустя настигшие её щекочущие руки Мортимера фон Хейлигена заставили беглянку прыгнуть за спину главе корпуса. Все были пьяны и безудержно смешливы в этой игре в догонялки.

— Помогите! — веселый полувизг, и Одмунд легко прячет девушку за спиной, ловя фон Хейлигена на бегу, разворачивая и отправляя прямо в парочку друзей. За их спинами другие девицы тоже смеются и взвизгивают, уворачиваясь от загребущих рук.

— Фро, вы спасены, бегите дальше и прячьтесь! — она бежит, пока Одмунд сдерживает её преследователей, и он кричит ей вслед: — По пути найдите мне трубку и кубок! Это приказ!

В новом воспоминании всем весело, и фон Бьерн вливается в это веселье легко и запросто хорошо смазанной частью механизма. Им вместе на удивление легко, они прыгают между играми в фривольное развязывание подвязки чулка зубами к бурному обсуждению, как разум может сам исцелять тело. А когда приходит время, Одмунд целует сзади тонкую шейку, плечико, водит руками по бедрам. Он ласков, она — согласна. Господь милостиво смотрит сквозь пальцы на отсутствие у обоих брачных колец.

Это все еще неидеально, но уже ведь намного лучше, правда? Конечно, Одмунду приходится использовать себя в качестве кандидата в отцы, взвалив на плечи новую ношу. Он не вправе использовать никого другого и обречь на ложную ответственность. Поэтому берет все себе — и тайну, и правду, и ложь. Запирает, смешивает и разделяет. Когда фон Бьерн умрет, мир вздохнет свободнее без этого часто единственного свидетеля слишком многих секретов.

— Я так понимаю, у нас возникла некоторая... сложность. — в глазах Одмунда загорается что-то живое. По спине бежит, невидимая, капелька холодного пота и исчезает в складке рубашки. — Мы были так пьяны, что я сам помню лишь смутно, но факт остается фактом.